Пушкин и декабристы

с людьми ненадежными пугали меня». Однако перемена, происшедшая в самом Пущине, обра­тила на себя внимание поэта, он заподозрил су­ществование скрываемой от него тайны и неодно­кратно настойчиво пытался открыть ее. Его при­ятелю в виду этих попыток приходилось пережи­вать минуты тяжелых сомнений и снова спраши­вать себя, не следует ли открыть Пушкину суще­ствование «Союза Благоденствия» и предложить присоединиться к нему. «Между тем — продол­жает он — тут же невольно является вопрос: поче­му же, помимо меня, никто из близко знакомых ему старших наших членов не думал о нем? Зна­чит, их останавливало то же, что меня пугало: об­раз его мыслей всем хорошо был известен, но не было полного к нему доверия». Но мысль о том, чтобы охранять Пушкина от тайного общества, и в голову не приходила восторженно настроенному юному другу его, совершенно напротив. «Я — рассказывает он, — страдал за него и подчас мне опять казалось, что, может быть, тайное общество сокровенным его клеймом поможет ему повнима­тельнее и построже взглянуть на самого себя, сде­лать некоторые изменения в нормальном своем быту. Я знал, что он иногда скорбел о своих про­махах, обличал их в близких наших, сокровенных беседах, но, видно, не пришла еще пора кипучей природе его угомониться. Как ни вертел я все это в уме и сердце, кончил тем, что сознал себя не в праве действовать по личному шаткому воззре­31