Однажды осенью

104разговором. Павел Антонович хоть и не выпу-скал из рук полотенца — в избе было душно и жарко, — выглядел ещё молодцом. За столом сидел прямо, умные серые глаза из-под гу-стых, всё ещё чёрных бровей глядели твёрдо. Но странно бывает устроена человеческая па-мять! Павел Антонович хорошо помнил седые предания о «белоглазой чуди», некогда жив-шей у нас, на Пинеге, до прихода новгородцев и москвитян, живо мог рассказать о причу-дах кеврольского воеводы, которому возили питьевую воду за пятнадцать вёрст из одного холодного ручья, знал о пустынях в глухих чащобах по Юле, где в старину скрывались раскольники и беглые солдаты, а вот когда заходила речь о Гражданской войне на Севе-ре — он сам был участником её, — память ему частенько изменяла.Нас выручала Марья Петровна, его жена, полная, грузная старуха с удивительно моло-дыми глазами.— Да ведь ты опять, дедо, не в те сани сел, — с лёгкой усмешкой поправляла она мужа и при этом поощряюще подмигивала мне: — Пишите, пишите! Нынче вся жизнь на бумаге.По прошествии какого-то времени Марья Петровна, сочувственно поглядывая на меня и на мужа, сказала:— Все вы упарились. Не знаю, разве к Филиппьевне сходить. У ней завсегда квас на погребе. Старинного покроя человек... — И тут же воскликнула: — Вот она, легка на помине!