Принципы художественной игры Петрушевской

119в разнообразии форм, от «Настоящих сказок» до «Диких жи-вотных сказок». Игра-стихия, при полной свободе фантазии, всегда следовала высокой жизнетворческой цели: парадок-сальные повороты сюжета вели к наглядному представлению высших духовных ценностей, от любви-сострадания до воль-ной игры воображения. При этом модель жёсткого реализ-ма обновилась благодаря прививке мистических откровений (цикл «Где я была»). Подобное происходило в драме: пронзи-тельные трагикомедии, взорвавшие размеренное жизнеподо-бие театральных условностей в 70-е, трансформировались в сюрреалистический гротеск абсурда («Бифем» или «Газбу»), когда агрессивный натурализм стал общим каноном 90-х го-дов и «новой драмы» 2000-х. Поэзия Петрушевской соот-ветствует высокому модусу социальной, медитативной, ис-поведальной лирики («Карамзиндеревенский дневник», книга «Парадоски»), но «бесформенностью» близка неоавангардным разработкам безыскусной формы текста. Смеховая лирика па-раллельна обращению к абсурдистской прозе, к ёрнической потехе над пафосной трагедийностью в виде стихотворений в прозе Жана Тургенева и подвигов неистребимой бородатой Анны Карениной («Пограничные сказки про котят»). Язык всех форм свободен и виртуозно играет разноречиями просто-душной разговорности, непринуждённо и ясно выговаривая самые драматичные и высокие переживания.Если искать художественные аналоги мистериальной игры, представляющей жизнь в сочетании физиологической узна-ваемости и остранённой формы, то поэтический поиск оказы-вается ближе, чем опыты прозы и драмы. Поэтому сравнение стихов Петрушевской и Веры Павловой не случайно и может быть продолжено. Так поэзия Ирины Ермаковой, отличаясь экспрессией, в том числе и смеховой, изумляет главным — пронзительным родством чувствования мира, простотой но-минативного, автологичного слова. Роднит чудо явления стиха как готового текста, который надлежит записать, преображе-ние обыденного существования и энергии просторечия в яркое