Львовский пейзаж с близкого расстояния

310с помощью такой фотографии, и художник был озабочен не столь-ко живописной задачей, а приданием своей натуре надмирности, к которой всегда стремился. Не помню, было ли тогда в ходу само это слово – надмирность, но понятно, что речь шла о некоей эк-зальтации, личному производству по переработке (в очередной раз) пошлой материи в нечто духовное, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Выраженная в названии публичность это-го процесса настораживала. Но Жора оказался одним из самых спокойных и рассудительных людей, каких только можно вооб-разить. Его можно было бы назвать тихим, если бы не некоторая двусмысленность, которая кроется в таком определении.Борис нас с Жорой и познакомил лет сорок тому назад. Об-стоятельства я сейчас не помню, время было древнее, не намного ближе античного, если измерять личную историю в терминах этой науки. Страна жила как персонал в доме престарелых, с надписью не беспокоить и собственными заботами, пока клиентов перево-рачивают с боку на бок, пичкают лекарствами, а верткие помощ-ники потягивают чутким носом застоявшийся воздух, добавляя в него от собственных флюидов. Все это осознается потом, ког-да под предлогом проветривания в доме разбивают окно, сквозь которое, как на пожаре, тащат все подряд. А то самое несвежее время отмечено Жориными стихами, живущими предчувствия-ми, ощущениями замкнутого пространства, в котором движение носит характер маятника, от стены до стены, и рифма мечется, как птица в клетке…Тревога летних дум,Тревога дум залетных…Когда фонарь-колдунКачается за окнами,КогдаВ окраины земель течет водаИ годыВ окраины надежд текут –Ни дна, ни броду.