Няня из Москвы

30 стало... с чего ты одна такая, никак не меняешься, как тумба? Старый дух!..» А что вот и по-старому говорю, и куча я муравьи-ная, и платье на мне все то же, и платок ковровый с со-бой взяла, и тальма на мне с висюльками, – старое ей все поминается. Скажешь ей – а чего мне новой-то быть, не бельишко, не выстираешь, а какой мне Бог вида дал, такой и ношу, не оборотень какой, не скида-юсь... губы мне красить, что ли! Это нечистый образи-ны всякие принимает, норовит все наоборот вывернуть. Ну, это как расстроится. А то – лучше меня и нет. Про барыню-то я... страшно бывало слушать. «Бог-Бог... что ж он мне не поможет, твой Бог!» – чумовая будто. Так вся и исказится. Ну, известно, астеричная. И ба-рин все, как вот вы сказали, – астеричная ты! А то косы распустит, – а волосы у ней чуть не до пят были, – об-крутится ими, шею замотает и кричит незнамо чего: «Ах, разведусь! Ах, задавлюсь... себя и его убью!..» А без него и часу не могла, так мог приворожить. Да вы их, барыня, сами знали, как обойтись умел. Борода одна чего стоит, шелковая, кудрявая, за плечо, бывало, заки-нуть мог. А как все по-новому стало, они и бороду об-стригли... не узнать, болезнь уж ихняя началась. Бывало, в бороду духи льют, а потом вымоют, в поло-тенце закрутят, она и вьется. И голос приятный, и ма-неры такие благородные, все-то в зеркало красовались, хохолок взбивали. Барыня ему – «ах, какет какой!» Все барыни от них без ума были, барыня сама сказывала, и ей это словно приятно было. А чистоту любил!.. При-несет прачка трахмальные рубашки, все-то переглядит, перещупает, все им трахмалу мало, – грудь все чтобы гремела, горбом стояла. Прачка, бывало, плачет: назад и назад, перетрахмаливать. Белья полны комоды, да все тонкое самое, голанское... а галстуки эти так и шварка-