Мрак

30скажут, что это была глупая и мелкая ошибка, рас­смеются и все вернется на круги своя и даже дождь прекратится. Молчали и не поднимали глаз мы и тогда, когда кто – то из рабочих, чье имя было в спи­сках, выругался в голос, глядя на новых хозяев шах­ты, а профсоюзный активист, тот, кто стоял рядом с обновленным руководством, которых нужно было называть теперь менеджмент, вернул ему еще бо­лее сочным матом. И мы молчали. А что мы мог­ли делать? Могли только молчать и прятать глаза, и опус кать голову как можно ниже. Что мы, кроты, всю жизнь копающиеся в земле могли сделать?— Ничего не могли, ничего — говорил я себе, когда, прячась от дождя и взглядов товарищей, глядел на друзей наших, уходящих от нас, бормо­чущих что – то про себя в раздражении и недоуме­нии. Я, изучая многочисленные рельефные следы, которые на грязной земле оставляли резиновые сапоги уходящих, искал в себе того победителя со столичных улиц, искал — и не находил. Горло све­ло изжогой, может от усилия и обиды, а может и по­тому, что я не обедал сегодня как следует, а столо­вая давно стояла холодная и пустая, и вспомнился вдруг вкус молока, того из пакетов с нарисованной веселой коровой, которое получали мы до того, как шахта стала наша.После этого дождливого дня мы больше не соби­рались ни на митинги, ни на собрания, поскольку все уверились, что с нами можно не церемонить­ся — мы все равно будем молчать и терпеть. Про­тестовать было бессмысленно, поскольку каждый, кто не мог молчать, не умел скрыться под холодным плащом дождя, был вредный противник реформ,