Страсть к небытию или поэзия как мышление

240Александр Белыхподвластен наш бедный разум, невозможен союз обоих дуэлянтов на поэтической площадке Алексея Цветкова, тем более на поприще познания — в том числе идеи смерти, которая весьма далека от «священного ужаса», который чувствуем в державинском вось-мистишии: «Река времен…». Если поэзия без священного ужаса, то в ней слышится вне-смысловое мычание скотского ужаса, ощу-щаемого покорно идущими на убой бессознательными живот-ными. Это не дзэнновское «му» («ничто», «не», «пустота), ибо не ведёт к интуитивному просветлению, к озарению. Средневековый японский поэт Иккю Содзюн (Безумный) тоже разрушал языковые конвенции своего гибридного иератического языка, а целью его эксцессов было достижение сатори, которого, однако, достиг только благодаря ночному выкрику ворона, когда он плыл в лодке, напол-ненной лунным светом. Мышление в поэзии есть такие же «представления», как и у философского субъекта, которые по формуле Канта подчинены: «Я мыслю». Следовательно, субъективность мышления — это общее родовое лоно как поэзии, так и философии. То ли из ревности к эм-фатическому мышлению муз, то ли из соблазна к «сладострастию высоких мыслей и стихов» (Пушкин в послании к «Жуковскому», 1818) философский агент внедряется на суверенное поэтическое поле и начинает мыслить из подражания, по образу действия поэ-тического субъекта, смотрящего уже из потайного оконца своего за-точения в субъективность Я, в реальности которого мы уже сомне-ваемся. «Как сквозь амбразуру стариной башни субъект смотрит на чёрное небо, на котором восходит звезда идеи и звезда бытия. Именно стены, в которые заточён субъект, бросают на всё, чему он присягает, чем он заклинает — тени вещественности (Dinghaften), с которыми снова бессильно враждует субъективная философия», — образно живописует Т. Адорно в «Негативной диалектике», втяги-вая нас в размышления о том, что на какой-то стадии оба способа мышления обладают тождеством, что интуитивное и понятийное вовсе не враждебны ...