Вдовий пароход

Ада Ефимовна ревновала, что Анфиса ходит к Ольге Ивановне, говорила, чтоФлерова — холодная, замкнутая натура, без любви и вдохновения. И все неправда,Анфисе лучше знать. Впрочем, Аде ревновать было особенно некогда, потому чтозавязался у нее роман. «Последняя любовь», как она говорила. С тех пор как вернулась Анфиса, стало у нас в квартире как-то уютнее, дляменя по крайней мере. Глаза Анфисины меня радовали: серые, сострадательные,они излучали тепло и разум.А вообще в квартире было неспокойно, все время на грани кризиса. Кто-то скем-то всегда ссорился, враждовал: то Капа с Панькой Зыковой, то Панька сАнфисой, то Ада Ефимовна с Капой, да и со мной бывали столкновения, хотя яискренне хотела мира. Нет специально плохих слов — все зависит от тона, отконтекста. Когда я говорила Капе: «И не стыдно вам, Капитолина Васильевна?» —я уверена, это ее оскорбляло больше, чем Панькин мат.В квартирных битвах образовывались группировки, коалиции, заключалисьсоюзы. Коалиции менялись, как узоры в калейдоскопе, чаще всего понеизвестным причинам. Иной раз все ополчались против одного. А бывалимрачные периоды войны всех против всех. Периоды мира всех со всеми тожебывали, но редко, только по случаю особых событий. Коммунальные страсти частоназывают мещанскими. Ерунда! Какие же они мещанские? Пусть порожденныемалыми причинами, но сами страсти — высокие, благородные, можно дажесказать аристократические. Каждый борется не за себя, а за высшуюсправедливость. В борьбе за справедливость он готов пожертвовать собой,пострадать, лишь бы покарать зло. Кто виноват, что каждый понимаетсправедливость по-своему?Вот и в нашей квартире все были за справедливость, но каждый понимал ее по-своему. И каждый по-своему был прав. Одно из самых тяжелых убеждений,вынесенных мною из жизни: каждый человек внутри себя п...