На Москве (Из времени чумы 1771 г.)

Уля любит своего чижика особенно потому, что ей кажется, будто его жизнь в клетке и ее жизнь в мезо-нине – та же самая – простая, одинокая, будто никому не нужная, ни миру Божьему, ни людям, ни себе само-му. Сдается невольно, что и этому чижику, и Уле равно незадача какая-то на свете! И правда, чижик тоже уди-вительная пичуга. Точно его Бог чем обидел, и будто он покорно принял это, как бы неизбежное, заслужен-ное, и без попреков, смиренно покорился своей судьбе. В этот день ясный, праздничный Уля все-таки сиде-ла за работой, но ей было как-то не по себе, она тре-вожно поглядывала и прислушивалась вокруг себя. Внизу слышались громкие голоса барыни и Капитона Иваныча. Будто предчувствие чего-то сказывалось в Уле, и работа не клеилась. Все чаще оставляла она иголку и задумывалась, вспоминала последние слова и взгляды барыни – особенные, многозначительные, обещавшие мало добра, много худого… Со всяким худом кротко, многотерпеливо и сми-ренно сживалась Уля, говоря: – Видно, такова моя судьба. Но за последнее время надвигалась страшная гроза на ее серенькую, скромную и безобидную жизнь, и Уля чуяла невольно, что даже при всем ее вечном смирении и покорности судьбе мудрено будет пережить эту грозу. Она чуяла, что Авдотья Ивановна и вдова расстриги обе затевают что-то… Уля знала, что имущество Капитона Иваныча было формально передано когда-то жене по слабости харак-тера, и теперь остатками этого имущества Авдотья Ивановна и по закону могла распоряжаться, как хотела. А Уля, по продаже рязанского имения, осталась за ни-ми… Тогда Капитон Иваныч не захотел продать свою крепостную племянницу, а выписал из купчей. Он хо-тел, напротив, устроить ей вольную и собирался сде-лать это постоянно… и не собрался! И все его 29