Россия в концлагере

вашъ приговоръ!.. И не только вашъ. Мы хотѣли дать вамъ воз­можность спасти себя. Вы этой возможностью не воспользовались. Ваше дѣло. Можете идти.Я встаю и направляюсь къ двери, у которой стоитъ часовой.— Если надумаетесь, — говоритъ мнѣ въ догонку человѣкъ съ двумя ромбами, — сообщите вашему слѣдователю. Если не будетъ поздно.— Не надумаюсь.Но когла я вернулся въ камеру, я былъ совсѣмъ безъ силъ. Точно вынули что-то самое цѣнное въ жизни и голову наполнили безконечной тьмой и отчаяніемъ. Спасъ ли я кого-нибудь въ ре­альности? Не отдалъ ли я брата и сына на расправу этому чело­вѣку съ двумя ромбами? Развѣ я знаю, какіе аресты произведены въ Москвѣ и какіе методы допросовъ были примѣнены и какіе романы плетутся или сплетены тамъ. Я знаю, я твердо знаю, зна­етъ моя логика, мой разсудокъ, знаетъ весь мой опытъ, что я пра­вильно поставилъ вопросъ. Но откуда-то со дня сознанія поды­мается что-то темное, что то почти паническое—и за всѣмъ этимъ кудрявая голова сына, развороченная выстрѣломъ изъ револьвера на близкомъ разстояніи.Я забрался съ головой подъ одѣяло, чтобы ничего не видѣть, чтобы меня не видѣли въ этотъ глазокъ, чтобы не подстерегли минуты упадка.Но дверь лязгнула, въ камеру вбѣжали два надзирателя и стали стаскивать одѣяло. Чего они хотѣли, я не догадался, хотя я зналъ, что существуетъ система медленнаго, но довольно вѣрнаго самоубійства: перетянуть шею веревочкой или полоской простыни и лечь. Сонная артерія передавлена, наступаетъ сонъ, потомъ смерть. Но я уже оправился.— Мнѣ мѣшаетъ свѣтъ.— Все равно, голову закрывать не полагается...Надзиратели ушли — но волчокъ поскрипывалъ всю ночь.ПРИГОВОРЪНаступили дни безмолвнаго ожиданія. Гдѣ-то тамъ, въ гигант­скихъ и безпощадныхъ зубцахъ ГПУ-ской машины, вертится стопка бумаги ...