Брынский лес

30 М. Н. Загоскинне послал мне подругу по сердцу!.. Я желал бы, чтобы она была бедна: я осыпал бы ее жемчугом, одевал бы в парчу, тешил бы, как малое дитя... а теперь кого я по-тешу? кому скажу: «Ты делила со мной и бедность, и горе; у нас все было пополам, – так раздели же со мной и мое богатство, и мои радости. Веселись, моя ненагляд-ная, чтоб и мне было весело; будь счастлива, чтоб и я, глядя на тебя, был счастлив...» Почем знать, может быть, злодеи отыщут меня... Они не пощадили и родственни-ков царя, так что же для них убить беззащитного бо-быля, без рода и племени. Почем знать, может быть, за-втра или через несколько дней меня не станет, и некому будет поплакать о горькой доле бедного сироты, и разве только добрый Колобов, да и то тайком, отслужит пани-хиду за упокой души раба Божьего Дмитрия!»Никогда еще Левшин не чувствовал так сильно эту непреодолимую тоску одиночества. Нет! никакие дру-жеские связи, никакая приязнь не могут заменить для души нашей ласки отца и матери, привет родных сестер и братьев, и эту святую, неизменную любовь доброй жены, которая – я уверен в этом – и умирая, не поки-дает своего мужа! она изменяет только свое название, и вместо жены становится его ангелом- хранителем!.. Мы, дети девятнадцатого столетия, чтоб рассеять грустные мысли, отправляемся в театр, скачем на гуля-нье, едем на бал, – а тоска за нами следом: от нее никуда не ускачешь! У наших предков было средство повернее этого. Когда их мучила грусть, томило уныние, – они молились Богу и горький плач скорби превращался в тихие слезы умиления; а эти слезы... – о, верьте мне! – как роса небесная для цветка, попаленного зноем, так эти слезы для души, истомленной земною горестью! – Левшин прибегнул к этому средству – и, когда усерд-ная молитва облегчила его душу, он прилег на жесткий