Остров Сахалин

71 и с широким, как у налима, ртом. Он рыжий, бородка у него жидкая, глаза маленькие. На вопрос он сразу не отвечает, а сначала искоса посмотрит и спросит: «Ча-во?» или «Кого ты?» Величает вашим высокоблагороди-ем, по говорит ты. Он не может сидеть без работы ни одной минуты и находит ее всюду, куда бы ни пришел. Говорит с вами, а сам ищет глазами, нет ли чего убрать или починить. Он спит два-три часа в сутки, потому что ему некогда спать. В праздники он обыкновенно стоит где-нибудь на перекрестке, в пиджаке поверх красной рубахи, выпятив вперед живот и расставив но-ги. Это называется «гулять». Здесь, на каторге, он сам построил себе избу, дела-ет ведра, столы, неуклюжие шкапы. Умеет делать вся-кую мебель, но только «про себя», то есть для собственной надобности. Сам никогда не дрался и бит не бывал; только когда-то в детстве отец высек его за то, что горох стерег и петуха впустил. Однажды у меня с ним происходил такой разговор: – За что тебя сюда прислали? – спросил я. – Чаво ты говоришь, ваше высокоблагородие? – За что тебя прислали на Сахалин? – За убийство. – Ты расскажи мне с самого начала, как было дело. Егор стал у косяка, заложил назад руки и начал: – Ходили мы к барину Владимиру Михайлычу, ря-дились о дровах, о пилке и поставке на станцию. Хо-рошо. Порядились и пошли домой. Этак не далеко отошедши от села, послал меня народ в контору с условием – засвидетельствовать. Я был на лошади. По дороге к конторе Андрюха воротил меня: был большой разлив, нельзя было проехать. «Завтра, говорит, я поеду в контору об земле своей рендовой и это усло-вие засвидетельствую». Ладно. Отсюда пошли мы вме-сте: я на лошади, а кумпания пешком. Дошли мы до