Начало конца

гигиены не достигалась; однако у него и в те годы под-бородок был всегда пробрит безукоризненно, бакен-барды тщательно расчесаны. В этих бакенбардах было нечто контрреволюционное, и на улицах прохожие, особенно те, что постарше, поглядывали на него с удивлением и даже не без испуга. Сбрил он бороду лишь в пору самого страшного голода и нищеты – по-казалось дико ходить так дальше, да и очень уж он вдруг поседел. Жизнь его точно разделилась на два пе-риода: с бакенбардами и без бакенбардов. С того вре-мени у него немного убавилось и уважения к себе. День его в России проходил очень правильно. По-сле бритья, если можно было, принимал ванну; но и в ту зиму, когда люди сидели дома в шубах, ежедневно обливался водой и носил сносное белье. Хозяйство ве-ла кухарка, прослужившая у них много лет и оставшая-ся при нем после смерти жены. Ни детей, ни близких родных у него не было. Вся жизнь Тамарина сводилась к работе. Выкупавшись, он всегда сам заваривал чай по своей системе: обжигал три полные ложечки крутым кипятком, давал постоять минуты две под полотенцем и доливал доверху кипящей водой. Затем уносил чай-ник в свой кабинет и за работой выпивал три стакана, с одним куском сахара каждый, и съедал сухарь: хлеба избегал, так как имел наклонность к полноте. Это было лучшее его время. В эти утренние часы, от 7 до 9, он составлял доклады, записки и статьи для военно-научных изданий. Сначала набрасывал карандашом конспект, затем, сразу набело, писал окончательный текст на своем старом – еще в три ряда клавиш, – но совершенно исправном «ундервуде». Сливаясь, все это – работа, крепкий чай, легкий четкий стук машин-ки, так приятно-отчетливо выводившей его мысли (по-сле машины все становилось особенно ясным), – было главной радостью его жизни. Ровно в 9 часов он со 29