Жизнь и судьба

Война, бушевавшая в России, все события, связанные с ней, мало трогали его – он не расспрашивал о фронтовых делах, о Сталинграде. Он не знал о новых городах, о могучей промышленности. Он уж не жил человеческой жизнью, а играл бесконечную, абстрактную, его одного касавшуюся партию тюремных шашек.Каценеленбоген очень интересовал Крымова. Крымов чувствовал, видел, что тот умен. Он шутил, трепался, балагурил, а глаза его были умные, ленивые, усталые. Такие глаза бывают у всезнающих людей, уставших жить и не боящихся смерти.Как-то, говоря о строительстве железной дороги вдоль берега Ледовитого океана, он сказал Крымову:– Поразительно красивый проект, – и добавил: – Правда, реализация его обошлась тысяч в десять чело-веческих жизней.– Страшновато, – сказал Крымов.Каценеленбоген пожал плечами:– Посмотрели бы вы, как шли колонны зека на работу. В гробовом молчании. Над головой зеленое и синее северное сияние, кругом лед и снег, а черный океан ревет. Вот тут и видна мощь.Он советовал Крымову:– Надо помогать следователю, он новый кадр, ему самому трудно справиться… А если поможешь ему, подскажешь, то и себе поможешь, – избежишь сточасовых конвейеров. А результат ведь один – Особое совещание влепит положенное.Крымов пытался с ним спорить, и Каценеленбоген отвечал:– Личная невиновность – пережиток средних веков, алхимия. Толстой объявил – нет в мире виноватых. А мы, чекисты, выдвинули высший тезис – нет в мире невиновных, нет неподсудных.