Против течения

— 28 — красивое говореніе и громкій звукъ станутъ нашимъ національнымъ бѣдствіемъ.—одно изъ геніальнѣйшихъ у Тургенева. Протесты противъ тиннаго цинизма и наглости за­глушаются громкимъ звукомъ, какъ вопли младенцевъ, приносимыхъ въ жертву Молоху, заглушались громомъ жреческихъ трубъ. Лилитъ ѣдетъ верхомъ на разукра­шенной свиньѣ... Ахъ, какой символъ! какъ интересно и глубоко! Фелисьенъ Ропсъ нарисовалъ бы на эту тему что-нибудь въ родѣ второй «Порнократіи!» Кентавры и Паны скачутъ вокругъ, Фальки кувыркаются, Каины аплодируютъ. Тинный цинизмъ, наглость и—тинный разсчетъ. Я никогда не былъ ни prude, ни защитникомъ, ни даже извинителемъ pruderie, я не боюсь ни факта, ни слова, меня не смутятъ никакая унизительная картина, никакой че-ловѣческій документа, разъ ихъ требуетъ реальность, которою должна облечься творческая идея. Стендаль, Бальзакъ, Флоберъ, Зола, Мопассанъ. Достоевскій, когда надо было, смѣлою рукою писали изнасилователей, растли­телей, кровосмѣсителей, педерастовъ, скотоложцевъ, сквернослововъ. И послѣдователи ихъ будутъ дѣлать то же самое, когда надо будетъ, и это не только не худо, но хорошо, необходимо, по праву. Больше того: они были бы не правы, перестали бы быть реалистами, если бы, встрѣтя на пути своемъ фактъ этой категоріи, замолчалп и обошли его, какъ не существующей. Глупо и пошло требовать отъ писателя той невинности, которая краснѣѳтъ при видѣ жаренаго каплуна. Но и обратно—что лее это за литература, если ею молено жаренаго каплуна вогнать въ краску? Оставимъ, значить, въ сторонѣ реалистовъ, для которыхъ чувственность—такой же правоспособный объекта къ фи­зиологическому и психологическому изображенію, какъ всякое другоа наблюденіе надъ человѣкомъ. Лилитъ,