В каждом молчании своя истерика

30хлады. На Иберийском полуострове нашего стола возникли моллюски и мидии, вечер обещал стать приятным десертом набитого отдыхом дня.– Схожу в туалет, – предупредил я Антонио, когда уже встал со стула.– Ок, жду.Разговоры не менялись вот уже несколько лет: немного семьи, немного политики, современных машин, женщин, нравов. Потом он переходил к своей главной страсти – к парашютам. О прыжках он мог говорить бесконечно, рассуждая, как, где и при какой погоде какой купол лучше всего исполь-зовать. Он любил весело рассказывать о несчаст-ных случаях, которые не добавляли настроения, и которые я знал уже назубок. Особенно его забав-ляли те случаи, в которые попадали опытные ин-структоры. Антонио пытался понять, почему даже профессионалы теряют самообладание в критиче-ские моменты. Он детально расписывал мне, к ка-ким последствиям ведут те или иные ошибки.– Я вижу по твоим глазам, что тебе не хватает в жизни адреналина, ты стал жить слишком спокой-но, тебе нужен хороший затяжной прыжок, чтобы встряхнуться, – настаивал он. Эта фраза означала что Антонио уже хороший.– С тобой готов прыгнуть даже без парашюта, – отшучивался я.Мне казалось, все будет как прежде, но именно сегодня я ощутил, что несмотря на то, что он по-прежнему листал газету, что-то менялось в челове-ке, которого Оскар так хорошо знал. Что-то без-возвратно уходило, испарялось, это можно было