Подруги

у которого ключица и позвонок оказались сломанными. Доктор приказалвсем трем женщинам уйти из комнаты. Увидев, что она не может бытьтеперь нужна, Надя ушла в самый дальний уголок и даже заткнула уши,чтобы не слышать стонов и криков Паши. Обессиленная горем, Савинабеспомощно рыдала, охватив плакавшего Степу, прижимая к себе егоголову. Одна Маня не поддавалась горю. Мужественно борясь со своимичувствами, она, казалось, окаменела у порога комнаты, в которойбинтовали больного. Она первая вошла, как только стоны его утихли,наклонилась к его помертвелому лицу, но не смела еще верить, чтострадания его унялись. Радостно забилось её сердце, когда Паша ей слабоулыбнулся и прошептал: - Теперь лучше, славу Богу... - Лучше! Лучше! - поддержал его доктор. - Разумеется! A завтра, какспеленаем тебя в лубки, еще легче станет... Теперь, того... Надо бы его накровать... Ему тут неловко. Есть кровать? - обратился он к Маше. - Есть! Я сейчас постелю... Только как же перенести? - Ну, это не ваша забота! Давайте сюда, рядом поставим, и на этой жепростыне его переложим. - Какую же кровать-то? - в недоумении шепнула ей мать, котораяприслушивалась из другой комнаты. - Нет, ведь, лишних-то... - Как нет? A моя! - отвечала ей Маня, поспешно вынимая из комодачистое белье. Через несколько минут Павел был осторожно переложен на постельсестры и закрыт её одеялом. - Ну, теперь хорошо! - отрывисто, по своему обыкновению, заявил АнтонПетрович и вынул свои часы. - Завтра я буду часов в десять утра. Опятьтебя помучу немножко, - ласково обратился он к больному, - по зато послехорошо будет. Ничего!.. Он отдал необходимые приказания фельдшеру, который оказался из тойбольницы, где он сам был доктором, и сказал Наде: - Ну, барышня, едемте по домам! Скоро белый день. Достанется намзавтра на орехи от Софьи Никандровны! - И широкая улыбка осветилаобыкновенно серьезное, но добродушное лицо доктора. - Тебе и прилечь не на чем сегодня? Завтра-то я пришлю тебе кровать и34