Богословие красоты

ДЭВИД ХАРТ. Красота бесконечного 53 ставляет опыт третьей кантовской критики, или даже с теми двумя моментами возвышенного, которые вызывают у Канта благого¬вейный трепет: звездным небом над головой и нравственным за¬коном внутри, хотя для Бультмана это небо едва ли не сделалось немым. Как только богословие отказывается от библейского по¬нятия славы, оно немедленно поддается той освященной веками гностической меланхолии, для которой сфера неподвижных звезд, stellatum, — уже не сияющий покров Бога, облачающий небеса, а просто последний барьер, через который должна пройти изгнан¬ная nvsuuct* или Funklein**, чтобы вернуться к ттАлрсоца*** или Abgrund Gottes****. Это и есть гносис — с его болезненно-легким прыжком через пропасть Лессинга, а следовательно, и через мир (world), — сопротивлением которому в основном и занимается богословская эстетика; богословие должно начинать свой путь от «неаутентич¬ности» красоты и ее «поверхностности», ее исключительного пре¬бывания в напряженности поверхностей, конкретности формы и великолепия сотворенных вещей. 6. Красота сопротивляется сведeнию к «символическому». Существуют, конечно, символические практики, присущие ис¬кусствам, и некоторые богословски допустимые значения слова «символ» необходимы и прекрасны; но красота (чисто эстетиче¬ски) обретается в непосредственности определенного блеска, сияния, таинственности или обаяния; она играет на постоянной притягательности пластической, лирической, органической или метафорической поверхности. «Символ», который действительно составляет единое и «вдохновенное» схватывание этой красоты и подлинно являет ее в ее конкретности и в ее способности отра¬жать большее, нежели эту конкретность, есть нечто желанное и даже вызывающее благоговение. Но, теоретически, символ, кото¬рый я здесь имею в виду, — нечто иное: скорее он всегда есть не¬кое последующее раздумье, спекулятивное усвоение эстетического момента, служащее предположительно более жизненному и сущ¬ностному значению; символ есть то, ...