С высоты птичьего полета

31хающих садовых цветов акации. Перебивая поднимающееся от земли благоухание, сверху льется торжествующий запах сирени, гигантский куст которой почти достигает крыши. Сквозь тол-стые перекрученные ветви старых акациевых кустов мне видно, как сверкают в последних солнечных лучах остатки дождя, фон-танными брызгами летящие вокруг сиреневого куста. Это много-численные птицы, оживившиеся после ненастья, то ли устраива-ются на ночлег, то ли сзывают многочисленную родню на ужин.Завороженная звуками, запахами, чистыми красками приро-ды, я стою по колено в мокрой траве, а сверху на волосы, лицо, сарафан прохладным душем стекает с листьев влага... Я рву жел-тые цветочки акации и высасываю из них сладкий сок.«Ты что делаешь! Вот я тебе сейчас задам!» — внезапно разрывает предвечернюю тишину грубый бабий крик. Видно, как из окна первого этажа, выходящего в сад, вылезает мужепо-добная баба в головном платке и с метлой в руке. Я срываюсь с места и прячусь за дровяным сараем. Выглядываю — никто за мной не гонится. Гигантскими скачками пересекает двор какой-то парень, теряя на бегу ветки лиловой сирени. А я-то думала, Горелиха опять меня гоняет от акации — она просто не выносит, когда кто-нибудь приближается к границам ее владения.Горелиха — это одно из действующих лиц второго акта спектакля моего детства под названием «Жизнь». Второй акт в основном относится к дому напротив. Из его предвоенных геро-ев память сохранила только тетю и племянника со второго этажа да их соседку по площадке Васильеву Анну Ильиничну, сменив-шую за годы войны амплуа замужней женщины на роль вдовы. Гореловы занимали одну из трех нижних квартир. Семья из пяти человек — родители и трое сыновей-погодков — была чи-стопробной пролетарской. Завод для них всех был второй мате-рью: там они работали, там же получили и квартиру, отобранную у сомнительных летчиков-испытателей. Все члены этой фами-лии были людьми не совсем ясными. До поры, до времени о них вообще нельзя было ска...