Умирание искусства

й должно было иначе разсТавить ноги, совсемъ пере­менить положеше левой руки, откинуть волосы. Но д-влая эти поправки, онъ не измънялъ фигуры, а толь­ко откидывалъ то, что скрывало фигуру. Онъ какъ-бы снималъ съ нея тк покровы, изъ-за которыхъ она не вся была видна; каждая новая черта только больше выказывала всю фигуру, во всей ея энергической силе, такою, какою она явилась ему вдругъ отъ произве-деннаго стеариномъ пятна». Картина, нарисованная Толстымъ, едва заметно искажена налетомъ «реалистической» эстетики (сюда относится обязательность готоваго куска действитель­ности, безъ котораго фигура якобы остается «выду­манной», «мертвой»); въ целомъ она правдива и точна : Толстой глубоко понималъ свое искусство, о чемъ свидетельствуют даже его безпомощныя разеуждешя объ искусстве вообще. Отметилъ онъ въ этихъ не-сколькихъ строкахъ и случайное, т. е. иррациональное зарождеше живого образа — изъ стеариноваго пятна; и такое же иррацюнальйое вплетете въ него элемен-товъ, заимствованныхъ «изъ жизни»; и самое главное, то, что образъ съ самаго начала данъ целикомъ, такъ что это целое въ немъ предшествуетъ частямъ и оста­ется только «откидывать» то, что его скрываетъ, по способу Микель-Анджело, точно также понимавшаго свое искусство, точно также въ одно мгновеше уга-давшаго будущаго «Давида» въ огромной, казалось, безнадежно испорченной, глыбе мрамора. Именно такъ создаются не «типы», не собирательные гомункулы, а воплощенныя, живыя лица. Художникъ Михайловъ «глотаетъ впечатлешя», какъ говорится страницей даль­ше, прячетъ ихъ про запасъ, но впечатления эти не ку­бики, изъ которыхъ само собой, при участш одного лишь разеудка и разечета, строится игрушечное здаше. Все различ1е между Толстымъ и романистами, рабо­тающими по рецепту Горькаго, въ томъ и заключается, что онъ видитъ нечто такое, чего они не умеютъ уви­дать, сколько ни «присматриваются», ни наблюдаютъ, ни копятъ матерталовъ. Михайлову даже непр1ятно, когда говорятъ о «технике», ибо вся его техника въ томъ и состоитъ...