Воспоминания о Льве Николаевиче Толстом

3 4 М. Г О Р Ь К И Й . явление чудовищное, почти уродливое, есть в нем что-то от Святогора богатыря, которого земля не держит. Да, он велик! Я глубоко уверен, что помимо всего, о чем он говорит, есть много такого, о чем он всегда молчит,—даже и в дневнике своем—молчит, и, вероятно, никогда никому не скажет. Это . н е ч т о " лишь порою и намеками проскальзывало в его б е с е ­дах, намеками ж е оно встречается в двух тетрадках дневника, которые он давал читать мне и Л . А. Сулержицкому; мне оно кажется чем-то вроде .отрица­ния всех утверждений*,—глубочайшим .и злейшим нигилизмом, который вырос на почве бесконечного, ничем не устранимого отчаяния и—одиночества, вероятно, никем до этого человека не испытанного с такой страшной ясностью. Он часто казался мне человеком непоколебимо —в глубине души с в о е й — равнодушным к людям, он есть настолько выше, мощнее их, что они все кажутся ему подобными мошкам, а суета их—смешной и жалкой. О н слиш­ком далеко ушел от них в некую пустыню и там, с величайшим напряжением всех сил духа своего, одиноко всматривается в . с а м о е г л а в н о е ' — в смерть. В с ю жизнь он боялся и ненавидел е е , всю жизнь около его души трепетал . а р з а м а с с к и й у ж а с * , но ему ли умирать? Весь мир, вся земля смотрит на него, из Китая, Индии, Америки—отовсюду к нему протянуты какие-то живые, трепетные нити, его душа—для всех и—навсегда! Почему бы природе не сделать исключения из закона своего и не дать одному из людей физическое безсмертие,—почему? О н , ко­нечно, слишком рассудочен и умен для того, чтоб верить в чудо, но с другой стороны—он озорник, испытатель и, как молодой рекрут, бешено буйствует, с о с т р а х а и отчаяния пред неведомой казармой. Поыню—в Г а с п р е , после выздоровления, прочитав