Похождения одного благонамеренного молодого человека, рассказанные им самим

публику, но морочит теперь, надо думать, совсем искренно. Напустил он на себя ханжество, и так оно въелось в него, что теперь уже не отличишь, что тут правда и что обман. Существование Остроумова продолжало быть для меня загадкой. Правда, в Петербурге, как я слышал, много зага-дочных существований, но в конце концов не с неба же па-дали к нему средства. Я Николаю Николаевичу очень понравился. Он был очень ласков со мной, иногда даже удостаивал откровенных бесед, главным образом на тему о том, что он — умный че-ловек и несомненных государственных способностей, а тер-пит, и что, следовательно, мне, молодому человеку, тоже следует терпеть. Надо заметить, что я ему ни на что не жа-ловался, и, вероятно, он говорил о моем терпении более для округления речи. Кроме того, любимым коньком его было говорить о недостатке благочестия в молодых людях. — Веры нет, оттого и сомнения лезут в голову. Вы, Петр Антонович, теперь, надеюсь, изменились, а? — шутли-во трепал он меня по плечу. — У вас теперь настоящий взгляд на вещи? Молитесь вы, голубчик, Богу? — Молюсь. — То-то. Молитесь и терпите, и Бог за все вам воздаст сторицей. Однако сам-то он воздавал за мои труды далеко не сто-рицей. Насчет этого он был крепкий человек. Работы на ме-ня он наваливал по мере того, как я ему более нравился. Месяца через два он стал давать мне столько работы на дом, что я едва справлялся. Тем не менее я аккуратно исполнял все, что только он мне не поручал, решившись ждать и вос-пользоваться его связями и знакомствами. Как кажется, он считал меня трудолюбивым, усердным малым, способным только на черную работу, и не замечал, что я нередко писал ему докладные записки собственного сочинения, а он с обыкновенной наивностью еще за них по-хваливал меня. — Хорошо, прекрасно, молодой человек. У вас слог кри-сталлизуется, и вы совершенно верно воспроизводите мои мысли. Маленькая поправка, — и ваш труд прекрасен.....