Система свободы Ф. М. Достоевского

лично: мое я превращается в благую историческую волю, а мир не-я, как и я сам, раздвояется на начало творческое и тво­римое, на тварь и Творца, и все в целом есть единое творческое устремление, в непрерывном потоке которого я сам был бы лишь воображаемой пограничной чертой, если бы перед мной и за мной, если бы всегда и везде вокруг меня не кипела живая и осмысливающаяся жизнь. Мир еще не совершенен, он еще не за ­вершен: он так же двоится, как и каждый из нас, и именно поэтому каждый из нас может принять участие в совершен­ствовании его; надо только, чтобы лучи сознания нашего на­правлены были вперед и освещали нам путь, а не сосредоточи­вались, как в точке преломления, в самом порождающем их источнике. Свет сознания только тогда не заводит в подполь­ный мрак, когда он в волнении своем распространяется бес­предельно, когда мир самосознания — не обособившаяся и зам­кнувшаяся в себе сфера, а на все стороны раскрытая и не­прерывно убегающая от самой себя точка опоры и покоя. Этот покой и есть смиренное самоотвержение, непрерывная любовная связь со всем сущим; это тот отказ от любого своего „соб­ственного" содержания, который возмещается целым мирозданием. Смиренно себя себе покорящий наследует мир, стремящийся к власти над миром теряет самого себя.Двойником — вот чем должен быть к свободе устремлен­ный дух человеческий. Но не таким, как первый из двойников Достоевского, в котором самосознание, раз’ятое на части, на „старшего" и „младшего" Голядкина, упирается в безумие, в скептицизм, при котором уже невозможно решить, кому во мне принадлежит старшинство, а таким двойником, как Версилов, как Иван. Это значит, что слишком часто мы „хотим нехотя", что в воле нашей нераздельно слиты наша самобытность, наша собственная идея...