Социология в постнормальную эпоху

Идея «возвращения к нормальной жизни» является одной из основных форм отрицания реальности. Упование на то, что жизнь вернется в нормальное русло, стало мантрой во время пандемии COVID. Однако пандемия – это лишь симптом социальных процессов, которые толкают нас в постнормальный мир.

Реализовать проект нормальности удалось только в первые два десятилетия после Второй мировой войны. И именно с этим периодом связана нынешняя ностальгия по нормальности.

Национальное государство — это вместилище нормального. Нормальность возникла в период 1840–1860-х годов, когда буржуазия утверждалась в роли гегемонистского класса, а общественные отношения — в роли буржуазных. Это был период революций 1848 года и Гражданской войны в США. Нормальность возникла вместе с буржуазным обществом и эквивалентна ему.

Неспособность буржуазии создать общество более высокого уровня, чем национальное государство, и, следовательно, ограниченность цивилизационного процесса при капитализме отражают неспособность капитализма преодолеть противоречие между национальным государством и глобальной экономикой.

Нормальность всегда связана с возвращением назад. Нормальность — это ностальгическая идея, а предметом ее ностальгии является модерн. Нормальным всегда является то, что мы знали (или думали, что знали) в прошлом. Нормальность, однако, противоречит другим обещаниям модерна — обеспечению свободы индивида и потенциалу для динамичного созидательного разрушения.

Исключение насилия является неотъемлемой частью концепции нормальности. Однако история модерна — это история насилия. Если нормальность была «послевоенной», то она должна была исключить из себя водоворот зверств Второй мировой войны: холокост, атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, ужасающую бойню на полях сражений, разрушение городов, перемещение населения. Нормальность, ставшая возможной благодаря науке и технике, подразумевает исключение другой стороны науки и техники — разрушения и насильственной смерти.

В противовес мнению Фукуямы о том, что глобальный триумф капитализма был также триумфом либеральной демократии, период после распада СССР ознаменовался глобальной конвергенцией государств в сторону авторитарного капитализма. И если в Китае глобализация производства и развитие общества потребительского капитализма не привели к неудержимому движению в сторону либеральной демократии, то сегодня китайская модель неолиберального капитализма в сочетании с репрессивным государственным контролем все меньше и меньше отличается от так называемых либеральных демократий.

В противовес мнению Фукуямы о том, что глобальный триумф капитализма был также триумфом либеральной демократии, период после распада СССР ознаменовался глобальной конвергенцией государств в сторону авторитарного капитализма. И если в Китае глобализация производства и развитие общества потребительского капитализма не привели к неудержимому движению в сторону либеральной демократии, то сегодня китайская модель неолиберального капитализма в сочетании с репрессивным государственным контролем все меньше и меньше отличается от так называемых либеральных демократий.

Нормальная наука с ее верой в собственную безусловность и с прометеевской технологической установкой, была продуктом того конкретного исторического периода, когда наука была тесно связана с государством, и эта государственная поддержка также изолировала ее от внешней критики.

Институциональная культура «мейнстримной» американской социологии отражена в интервью аспиранта Шмидта, который рассказывает, что его не поощряли ставить под сомнение канонические допущения: «Значит, наша цель — писать статьи для журналов?» В основном ответ был таков: «На сегодняшний день в социологии существует только пять хороших журналов. В них и надо публиковаться. И вы правы, в этом и заключается вся ваша работа в социологии».

В рамках буржуазных отношений невозможно разрешить противоречие между наукой как универсальным и национальным явлением или между глобальной экономикой и национальным государством. Это объясняется тем, что национальное государство — единственное решение буржуазией проблемы порядка, а национализм — проблемы смысла. Однако производительные силы вышли за пределы национального государства, а вместе с ними и наука, получившая доступ к международному сотрудничеству и технологиям.