Ни дня без строчки

одноклассников сидим высоко на железной ступеньке лестницы, ведущей к нашемукоридору, дверь в который еще закрыта, поскольку мы мальчики старательные и пришлираньше других, и перечисляем, кто из товарищей болен корью. Темно в этом закуткепочти еще по-ночному и страшновато: может быть, она сидит рядом с нами, корь, вплатке и со скулами, выглядывающими из овала платка, как два камня.Я не могу восстановить в памяти, когда именно я болел корью — в гимназическиегоды или раньше. Тогда берегли во время этой болезни глаза заболевшего, закрывалиднем ставни. Я лежал в нашей большой столовой в квартире на Греческой улице —неуютной, невыгодно-обширной, выходящей окнами в стену. Лежал на кровати,поставленной под закрытой двустворчатой дверью, за которой, я знаю, парадная дверь.Лечит меня доктор Гартенштейн, высокий, в сером, с хорошей, седоватой, но молодойбородой. Я болел не тяжело. Мне вдруг начинает казаться, что я заснул и сплю, и вижусон, и до сих пор я думаю, что с тех пор я не проснулся и эти многие годы, которыепрошли с тех пор, — все это мой сон.Чуть подлиннее. Чуть подлиннее.Кроме обыкновенной формы, еще надевались так называемые мундиры. Синие узкиев девять пуговиц мундирчики, у которых был стоячий воротничок с серебрянымигалунами. Мундиры были необязательны, их имели только более или менее богатыемальчики. У меня такого мундира не было.Безусловно, эти сумерки относились уже к весне… Хоть и ранняя, но уже весна, ужеплыли в небе гигантские льдины облаков, уже светились там голубые проруби.Я шел по Ришельевской улице, потом свернул на Успенскую, потом спустился поУспенской. Я — маленькая фигурка, совсем маленькая: гимназист, по всей вероятности,первого класса. Я иду к Саулу Гершковичу. Это сын буржуа.Вот передо мной анфилада его квартиры, белые двери, белые широкие окна с тем желедоходом облаков. С...