Кальвин

29 ненавидевшие его за то, что он будто бы отнял у них свободу и сделал их изгнанниками в их собственном отечестве. «Стольким величьем запечатлел его Бог», – скажет один из членов Женев-ского Верховного Совета в надгробной речи над Кальвином.73 «Память этого великого человека будет почитаема, а пока не угаснет в людях любовь к свободе и к отечеству», – скажет Рус-со.74 Два приговора в делах человеческих, в политике, и в деле Божьем, в религии – тоже два. «Я и сам не знаю, каким духом я обуреваем, – Божьим или бесовским», – недоумевает Лютер.75 Кальвин не сомневается, что им владеет Дух Божий. Но если сам он это знает о себе, то другие этого не знают о нем. Зло и добро – последнее «да» и последнее «нет», сказанные, может быть, не только христианству, но и самому Христу, сме-шаны в Кальвине так, что, смотря по тому, кто и откуда судит его, – он осужден или оправдан. Самое глубокое существо его меняется на глазах у людей, подобно двуличневой ткани, отли-вающей двумя цветами – то голубым, как небо, то красным, как пламя ада. «Сердце мое сокрушенное приношу я Господу в жертву», – говорит он в одну из решающих минут жизни.76 «Я во Христе жил и во Христе умираю», – скажет в смертный час, когда люди не лгут.77 «Я прожил с ним шестнадцать лет и могу засвидетель-ствовать, что каждый христианин нашел бы в этом человеке со-вершенный образец христианской жизни», – вспоминает о нем первый ученик его и духовный наследник, Теодор Бэза.78 Вот один из двух цветов двуличневой ткани – голубой, как небо, а вот и другой – красный, как пламя ада. «Кто посмеет 73 Stähelin, II, 372. 74 Contrat social, VII. 75 De Wette, I, 555. 76 Henry, I, 398. 77 Audin, 454. 78 Henry, III, 596, 174.