Богомолье

57 На святой дороге – Хорош квасок, а проклажаться нечего, – торопит Гор-кин, – закусим – да и с Богом. Пушкино пройдем, в Братовщи-не ночуем. Сколько до Братовщины считаете? – Поспеете, – рыгает мужик в кувшин. – Шибает-то как сер-дито! Черносливину припущаю. На цветочки пойдемте, на усадьбу. Пни там у меня не хуже креслов. Идем по стежке, в жарком, медовом духе. Гудят пчелы. Горит за плетнем красными огоньками смородина. В солнечной поло-се под елкой, где чернеют грибами ульи, поблескивают пчелы. Антипушка радуется – сенцо-то, один цветок! Ромашка, кашка, бубенчики... Горкин показывает: морковник, купырники, свер-бика, белоголовничек. Мужик ерошит траву ногой – гуще каши! Идем в холодок, к сараю, где сереют большие пни. – Французы на них сидели! – говорит мужик. – А сосна, мо-жет, и самого Преподобного видала. Дымит самовар на травке. Антипушка с Горкиным делают мурцовку: мнут толкушкой в чашке зеленый лук, кладут кислой капусты, редьки, крошат хлеба, поливают конопляным маслом и заливают квасом. Острый запах мурцовки мешается с запахом цветов. Едим щербатыми ложками, а Федя грызет сухарик. – Молодец-то чего же не хлебает? – спрашивает мужик. Говорим – в монахи собирается, постится. Начинает хлебать и Федя. – То-то, гляжу, чудной! Спинжак хороший, а в гульчиках и босой... а ноги белы. В монахи – а битюга повалит. Горкин говорит: как кому на роду написано, такими-то и стоит земля. Мужик вздыхает: у Бога всего много. Федя просит, нет ли сапог поплоше, а то смеются. Идет за сарай и выходит в брюках, почесывает ноги: должно быть, крапивой обстрекался. Мужик говорит, что сапоги найдутся. Пьем чай на траве, в цветах. Пчелки валятся в кипяток – столько их! От сарая длиннее тень. Домну Панферовну размо-рило, да и всем дремлется – не хочется и смородинки пощи-пать. Мужик говорит, что с квасу это.