Мертвые души

конюшне, но теперь одно сено... нехорошо; все были недовольны. Но скоро все недовольные были прерваны среди излияний своих внезапным и совсем неожиданным об-разом. Все, не исключая и самого кучера, опомнились и очнулись только тогда, когда на них наскакала коляска с шестериком коней и почти над головами их раздали-ся крик сидевших в коляске дам, брань и угрозы чужого кучера: «Ах ты мошенник эдакой; ведь я тебе кричал в голос: сворачивай, ворона, направо! Пьян ты, что ли?» Селифан почувствовал свою оплошность, но так как русский человек не любит сознаться перед другим, что он виноват, то тут же вымолвил он, приосанясь: «А ты что так расскакался? глаза-то свои в кабаке заложил, что ли?» Вслед за сим он принялся отсаживать назад брич-ку, чтобы высвободиться таким образом из чужой уп-ряжи, но не тут-то было, все перепуталось. Чубарый с любопытством обнюхивал новых своих приятелей, ко-торые очутились по обеим сторонам его. Между тем сидевшие в коляске дамы глядели на все это с выраже-нием страха в лицах. Одна была старуха, другая моло-денькая, шестнадцатилетняя, с золотистыми волосами, весьма ловко и мило приглаженными на небольшой головке. Хорошенький овал лица ее круглился, как свеженькое яичко, и, подобно ему, белел какою-то про-зрачною белизною, когда свежее, только что снесен-ное, оно держится против света в смуглых руках испытующей его ключницы и пропускает сквозь себя лучи сияющего солнца; ее тоненькие ушки также скво-зили, рдея проникавшим их теплым светом. При этом испуг в открытых, остановившихся устах, на глазах сле-зы – все это в ней было так мило, что герой наш глядел на нее несколько минут, не обращая никакого внима-ния на происшедшую кутерьму между лошадьми и ку-черами. «Отсаживай, что ли, нижегородская ворона!» – 107