Чехов и Горький. М. Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества. Гоголь и Россия

30 такой неслыханной дерзости, а там хоть все пропадай!» Пусть «вечная гибель, но был же и я на таком верху!..» – «Хочется мне отличиться на чем-нибудь, – гово-рит один из босяков Горького. – Раздробить бы всю землю в пыль или собрать шайку товарищей! Или во-обще что-нибудь этакое, что стать выше всех людей и плюнуть на них с высоты... И сказать им: «Ах вы, гады, жулье вы лицемерное, и больше ничего!» И потом вниз тормашками с высоты и... вдребезги!.. Я себя проявлю! Как? – это одному дьяволу известно...» «– Пусть все скачет к черту на кулички! – говорит другой босяк. – Мне было бы приятно, если б земля вдруг вспыхнула или разорвалась бы вдребезги... лишь бы я погиб последний, посмотрев сначала на других». Во имя чего это всемирное разрушение? Во имя ни-чего. Разрушение для разрушения, хаос для хаоса. Спокойное, научно-позитивное: ничего не знаем, – превращается в яростное, мистическое: ничего не хо-тим, хотим ничего! И в этом хотении ничтожества обна-руживается последняя сущность босячества – служение «умному и страшному духу небытия». Старец Лука, главный и, в сущности, единственный герой «На дне» – величайшее создание Горького. Среди озверевших и осатаневших людей «святой старец» – как ангел Божий – со своей тихой усмешкой и тихой речью: «Христос жалел и нам велел... Любить надо... Помо-гать человеку надо... Уважать его надо...» Но истинного Христа, Богочеловека, незаметно подменяет он сперва человеком, только человеком: «Все – в человеке, все – для человека», – затем противополож-ным Христом, человекобогом: «Человек живет для луч-шего человека», то есть для «сверхчеловека», который еще не пришел, но придет.