Три волоса

— 38 — пыхъ бабъ"; потомъ сбросилъ халатъ, туфли, взмахнулъ въ воздухѣ ногами и, сунувъ ихъ подъ одѣяло, загасилъ свѣчу. Петръ Петровичъ плотно прислонилъ голову къ спинкѣ кресла, закрылъ глаза и, стараясь вспомнить забытое имъ слово, снова заснулъ. Очевидно, живой человѣкъ въ совершенной тишинѣ не можетъ скрыть своего присутствія, и, благодаря этому, Чухломинъ нѣсколько разъ про­сыпался, зажигалъ свѣчу, оглядывалъ кабинетъ, засыпалъ и въ тревогѣ просыпался снова. То ему слышался вздохъ и чей-то храпъ, то какъ-будто кто-то двигалъ стулъ, то явственно скрипѣло кресло; странные звуки наполняли ком­нату, и измученный Чухломинъ заснулъ только на разсвѣтѣ. Петръ Петровичъ проснулся, услыша голосъ: — Баринъ, вставайте! Уже 10 часовъ. Горничная будила громко храпѣвшаго Чухло­мина, поставнвъ подлѣ него на стулъ стаканъ чая. — А? хорошо, хорошо, сейчасъ, пробормоталъ Чухломинъ, поворачиваясь. Горничная вышла, а онъ опять повернулся къ отѣнѣ и захрапѣлъ съ двойной силою. Петръ Петровичъ согрѣлся,, отдохнулъ и чув-ствовалъ себя совсѣмъ бодрымъ. Онъ осторожно всталъ съ кресла, взялъ ста­канъ, стоявшій подлѣ спящаго, и съ удоволь-ствіемъ выпилъ горячій чай, послѣ че-го сѣлъ опять въ кресло и закурилъ папиросу, взявъ ее со стола изъ коробки.