Выйти из повиновения

лярно, часто — дружба поразительная-пронзительная! Кто зна¬ет, когда-нибудь эти письма будут читать. Как и переписку с Рене Шаром (мне уже говорили... просили); все же и послед¬нее, месячной давности, его письмо было чудесным; и о тебе — нежно... И надписи на книгах прекрасные. Скоро увижу Мо¬ник и ее мужа, который — уже писал тебе — был в Сопротив¬лении вместе с Миттераном. Тоже много помогли. Уже расска¬зал об отказе. Да, список могу еще продолжить, и ведь чихать на «знаме¬нитость»; сколько чудесных «безвестных» друзей, о которых и не писал тебе. И все это при моей трудности и требовательнос¬ти, от которых никуда не деться. О Боре, о тебе знают все; не только в писательском, художественном, но и в официальном мире. Поверь. И многие тебя заочно любят и ценят. Все, о ком пишу и о ком не пишу, будут меня спрашивать... Немедленно оповещу об этом сомнительном (мягко выража¬ясь) решении. Что ж, неужели теперь сворачивать лечение? Без тебя оно невозможно... Да и, черт подери, почему это я не мо¬гу, прикованный теперь особенно к больному сыну, провести пару месяцев с женой и младшим мальчиком? Что это за ди¬кость такая? Что тут экстраординарного? В чем и для кого уг¬роза и опасность? Нет, довольно мямлить. Все здесь сказанное можешь изложить тому, кто умен и поймет. По-моему, самоочевидно. Я ведь и в ОВИРе тоже го¬ворил о твоем возможном приезде; и они восприняли эту воз¬можность спокойно, сказали: «Поговорите в консульстве... » В консульстве я говорил — отнеслись с пониманием. Вот с продлением в феврале будет сложно, однако что же делать? Уже начато лечение, уже отпущена министром сумма на пер¬вый год... отступления нет. К послу, что ли, пойти? Тут лучше понимают положение, в т. ч. и значение этой истории. Но ведь решается в Москве... экая нелепость. Посмотрим. Как аукнет­ся... Вот так! 42