Гунны в Париже

80Дмитрий Замятин. Гунны в Париже. К метагеографии русской культурыщами или паровыми землями, тем не менее, становится ясно, что образ усадьбы в более широком смысле моделируется в блоковском произведе-нии как промежуточный центр, место случайного, хотя и душевного отды-ха, и, что, вероятнее всего, уже как край, пограничье, захолустье сельского среднерусского ландшафта.Если попытаться построить образно-географическую карту усадебно-го пространства блоковского стихотворения, то усадьба, будучи важным ее элементом окажется на краю подобной карты. В центре этого простран-ства окажутся «далекие села» – по сути, локусы забвения и надежды од-новременно. На другом краю карты разместится пространство «чужой стороны» и «плачущего сердца». Медиативными локусами на образно-географической карте могут быть усадебный сад («куст белых роз», «по-вилика») и пространство некошеной густой травы, которое преодолева-ется при въезде и выезде из усадьбы.Так может выглядеть плоскостная схема-модель гуманитарно-геогра-фических образов стихотворения. Однако образная картина может быть гораздо более объемной, если представить ее геоморфологически как сво-его рода образно-геоморфологический профиль. Образная геоморфоло-гия поэтического произведения Блока включает в себя явное понижение, дно «земной чаши», в котором находится сама усадьба. Пространство гу-стой травы, в котором пропадает герой стихотворения, будет в такой кар-тине склоновым, за которым уже находятся далекие села и пространство чужой стороны. Заметим здесь, что подобный образно-геоморфологиче-ский профиль имеет кажущееся расхождение с явно возвышенной точкой обзора пространства забвения и  прощения, обретаемого в  усадьбе. Это расхождение может быть преодолено за счет введения в модель сакрально-поэтической вертикали, порождаемой самим врéменным пространством забвения (экзистенциальным пространством усадьбы, то сжимающимся и понижающимся, то расширяющимся и возвышающимся). Таким обра-зом, усадебное пространство становится пуль...