Святой черт

Григорий сел рядом со мною, против Феофана. Феофан смотрел прямо на Григория, Григорий – на него, но оба ничего не говорили. Чувствовалась какая-то неловкость, неестествен-ность. Мне казалось, что между ними возникла какая-то неприятность, о которой они друг другу стеснялись го-ворить… Впоследствии я уже узнал, что в это время между Феофаном и Григорием произошел крупный разлад из-за «старческой» деятельности последнего, усердно снимавшего с женщин и невинных девушек блудные страсти. Феофан узнал об этом на исповеди от жертв Распутина и предложил Григорию бросить занимать-ся такими гнусными делами. Григорий противился, и между ними завязалась борьба не на жизнь, а на смерть. Вот я и попал среди них как раз в то время, когда они очень и очень косо смотрели друг на друга, но внешних сношений не порывали, надеясь как-нибудь сговориться и по-прежнему бывать у царей. Заметив, что Феофан не желает с ним и разговари-вать, Распутин обратился ко мне, потрепал меня за плечо и спросил: «Ну, что, дружок, голову-то повесил? А? В Царицын, небось, хочешь?» – Хочу, очень хочу, – ответил я. – Как же, ведь там большое дело, там жизнь моя; ведь я ни к чему больше не стремлюсь, как только дела делать. Что же я сделаю, если меня, как собаку, будут гонять с одного места на другое… Феофан воспользовался моментом и быстро-быстро куда-то скрылся. Мы остались с Григорием вдвоем. Григорий продолжал: «Хорошо, хорошо, голубчик! Ты будешь в Царицыне…» – Когда? Быть может, лет через десять, когда мое святое дело там порастет бурьяном и колюкой? 30