Скиф в Европе

улыбка. Дело революции – это вдохновение и актив-ность, так было в Вене, но венцы – особенные немцы, такой возможности у саксонцев нет. Что у нас? Лежащая коммунальная гвардия и стоящее королевское войско. Они проходили мимо квадратного серого здания нейштадтских кавалерийских казарм; во дворе резко пел в утреннике генерал-марш. Вагнер улыбнулся, про-говорил: – После «Лоэнгрина» молчу; перестал чувствовать музыку, слишком сейчас её много вокруг. Вчера напи-сал политическое стихотворение с призывом к войне против русской деспотии. Рекель проговорил задумчиво: – Я, Рихард, с музыкой давно кончил; «Фаринелли» забыта, – засмеялся, – я прирождённый бунтарь, хотя, чтоб стать дрезденским Маратом, мне не хватит, навер-ное, хладнокровия и рассудочности. Эту гористую зелень, голубую Эльбу на окраине Нейштадта оба видели каждый день, но всё ж приостано-вились, оглянувшись. Потом вошли в жёлтый двухэтаж-ный дом, «Гостиницу Трёх Лип», стоявшую в зелени сада. Навстречу поклонился лакей; оба поднимались по вин-товой деревянной скрипевшей лестнице. И в крайнюю комнату Рекель постучал. – Войдите! – крикнул бас изнутри. Раскинувшись импозантно на диване, обтянутом пёстро-зелёной материей, с сигареткой в руке лежал Бакунин. – Славно, Август, что зашёл, – поднялся Бакунин, рассматривая незнакомого. – Познакомьтесь, капельмейстер Вагнер. – Очень приятно, как же, хорошо знаю вашу «Ри-енци», – смотрел на Вагнера пристально-смеющимися тёмно-голубыми глазами Бакунин. У дивана сидели трое; плохой скрипач королевско-го оркестра, галициец, поляк Геймбергер, здороваясь 125