Дом усопших

лѳкій, бархатистый г у л ъ часовъ и з ъ столовой. Онъ помнить, что всегда очень любилъ вечернюю тишину, и звенящій ходъ часовъ, и мягкіе стсвѣты вечерней лампы на эолоченыхъ корешкахъ отцовскихъ книгъ в ъ стеклянномъ шкафу... Со второго курса его призвали в ъ войска. «Теперь пойдетъ — настоящее, страшное. Теперь для меня все кончено. Теперь — война». Онъ такъ и думалъ в ъ тотъ день, передъ отъѣздомъ на фронтъ, когда сидѣдъ про-тивъ матери в ъ столовой и смотрѣлъ разсѣянно на крѣпко разглаженную, бѣлую скатерть и на тихіе, будто журчащіе, отблески свѣта в ъ хрусталяхъ на темномъ буфетѣ. Онъ покусывалъ себѣ губы и не зналъ, — утѣшать ли мать, или нѣтъ. А мать не плакала, только была очень блѣдна. Бѣлые волосы у нея распушились, а ея маленькія хрупкія ручки пожимали ему пальцы, дергаясь и трепеща — — Ты, Глѣбушка, не забудь тамъ фуфайку одѣвать, π шелковые кальсоны.. — Да, да, — конечно, мама.. На фронтѣ онъ такъ и думалъ, что началось насто­ящее. Революція тоже было — настоящее. Годы раз­двигались, какъ дымныя зіянія, какъ желѣзныя ворота надъ пропастями, и Глѣбъ, — блѣдный и тихій, — эа-кусивъ губы, шагалъ и в ъ пропасти и в ъ эіянія, не оглядываясь. «Такъ надо» — думалъ онъ. «Реводюція, большевики, — все такъ π надо. Что-то идетъ, и раэвѣ мнѣ понять, что такое идетъ? Мнѣ — все равно. Я не коммунпстъ и не революціонеръ — это все пустяки.. Но идетъ что-то настоящее, страшное.. Мой батарейный командиръ пошелъ служить къ большевикамъ, — я тоже пойду.. Идетъ потокъ, его не остановишь. Надо идти в ъ потокъ, со всѣми, плечо к ъ плечу. Теперь з 89