Бегство

было и легко, и приятно, и интересно. Она небрежно ему говорила, что он, конечно, мальчик, но мальчик очень умный. С той поры, как репутация ума была Му-сей за ним признана, Витя больше не старался быть умным, от чего очень выигрывал. Как-то вечером Муся, жалуясь на холод в гостиной, предложила перейти в ее комнату. Постель там уже бы-ла постлана. Входя в комнату Муси, Витя из всех сил старался не покраснеть и потому покраснел особенно густо. Это тоже доставило Мусе наслаждение. Кутаясь в шаль, она села у пианино. – Ну-с, а вы тут садитесь на ковер, – приказала Муся, чувствуя свою безграничную власть над юношей. Было совсем как в театре, – любимое ощущение Муси. Разго-вор не завязывался. Но это ее не тяготило; с Клервил-лем молчание всегда выходило неловким. – Так вы в самом деле поедете потом в Индию? – спросил тихо Витя. Муся, не отвечая, задумчиво на него смотрела. И его тихий голос, и ее задумчивое молчание тоже были как в театре. – Ну, что ж, вы скоро поступите в университет, ста-нете большой, у вас начнется новая, интересная жизнь, – сказала она как будто некстати, а в сущности отвечая на его мысли. Муся вдруг подняла крышку пиа-нино. – Скажите, вы не знаете, что теперь делает этот Бра-ун? – будто так же некстати, без всякой связи в мыслях, спросила она и, не ожидая ответа, заиграла «Заклина-ние цветов»: «Е voi – о fiori – dall’ ollezzo sottile…» – едва слышно, точно про себя, пела Муся. Окончив му-зыкальную фразу, она взглянула на Витю, улыбнулась и резко захлопнула крышку пианино, – только зазвенел хрусталь на бронзовых подсвечниках. Муся сама уже почти не чувствовала, где у нее начинается театр. Витя 29