Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги

А за обедом она страстно убеждала отца, что Александр Блок «гениальней Пушкина», сказки которого уже прочла. Большая перемена. Мы с Громаном ходим под ручку по «обжорному залу». Так называется большая комната с ненатертым паркетом. В ней широкобедрая грудастая бабуся, с лицом, обсыпанным бородавками и бородавочками, торгует холодными пирожками, плюшками и бутербродами с вареной колбасой без горчицы. — А вы знаете, Анатолий, где я родился? — спрашивает Громан. — Где? — В тюрьме. В одной камере сидела мама, в другой папа. И складывает губки кокетливым бантиком. «Вот так бал!» — грустно думаю я. — А кто ваш отец теперь? — Теперь у него бюро. Я смотрю на своего нового друга искоса: чудное занятие! В молодости, значит, папочка с мамочкой людей грабили и резали, за что и угодили в тюрьму, а теперь они их по первому разряду хоронят. Им, вероятно, принадлежит Бюро похоронных процессий на Московской улице против аптеки Маркузона.
Возвращаюсь домой с насупленными бровями и вытянувшимся носом. — Что с тобой, Толя? — Да вот, папа, новым другом обзавелся. Очень приятная семья! В недалеком прошлом его папочка и мамочка уголовные преступники. Сам он родился в тюрьме. — Любопытно! — Теперь они зарабатывают деньги на покойниках. — То есть? — Ты, наверно, заметил на Московской улице против аптеки большую черную вывеску Бюро похоронных процессий.