Докладная записка потомству о Чаадаеве

вестий само по себе по своему существу весьма прискорбно, и пере: давать известия веселые гораздо забавнее. Это сомнению не под­лежит и верно, как математическая истина. Но чтобы за горькие известия награждений никогда не получали, чтобы их сообщение никогда не бывало лестным для посылаемых и, наконец, чтобы почти всегда не было оно без всякого сравнения важнее сообщения счастливых вестей, этого также, без сомнения, никто оспари­вать не станет. Полковник Мишо, передающий Александру I страш­ную, громовую, раздирающую весть о занятии Москвы французами; герцог Рагузский, повествующий Наполеону про славную защиту от­данного им Парижа, ценою жизни и крови не согласились бы, конеч­но, вырвать подобных страниц из своего существования65. В моих понятиях Чаадаеву положительно и безусловно, чисто и просто следовало от поездки в Троппау и от донесения государю отказаться. На его место нашлись бы десятки других, которые бы дело исполнили нисколько его не хуже и которые бы, сверх того, не могли бы иметь тех причин, какие имел он, его на себя не принимать. Что, вместо того чтобы от поездки отказаться, он ее искал и добивался, для меня также не подлежит сомнению. В этом несчастном случае он уступил ему прирожденной слабости непомерно­го тщеславия: я не думаю, чтобы при отъезде его из Петербурга пе­рёд его воображением блистали флигель-адъютантские вензеля на эполетах столько, сколько сверкало очарование близкого от­ношения, короткого разговора, тесного сближения с императором. Раз уступив побуждению малодушному, ни в каком случае не изви­нительному, все дальнейшее его поведение естественно и неминуе­мо должно было нести на себе следы шаткости, нетвердости, бес­характерности, неопределенности, отсутствия ясного пониманья и верной поступи. Обвинение, что он поехал с тайно обдуманным намерением и с секретными инструкциями представить дело не так, как оно было, и обвинить офицеров, с него должно быть совершенно снято. В нем он должен быть вполне оправдан. «Такой гадкой комиссии он ...