Апокалипсис Антона Перчика

64близости не должно быть. Но я на всякий случай еще раз проверил, из окна — во дворе было пусто вроде. Как я понял, этот ее дядя Семен — здравый мужик, с ним не пропадешь. Соня сказала, что он в Чечне воевал. Или в Афгане? Не помню — в башке пусто, как в небе. У не-го там с ногой еще какие-то неполадки, после ранения. Мы вышли на лестницу. Ох, как я не люблю эту лестни-цу! В такой темнотище навернуться — раз плюнуть. Что за дебильный архитектор проектировал этот госпиталь? Нормально, по-вашему, когда на лестнице окон нет? Или как... Я пригляделся. Окна были, точно! Только они все заколочены, от и до. Вернее, заварены с внутренней сто-роны — огромными пластинами. Кусками толстого же-леза, измятыми и вдавленными внутрь. Красная вспыш-ка сигнализации выхватила блестящую поверхность, и я увидел солнышко. Оно было треугольное. Нарисованное. А под ним напи-сано «МАМА». Коряво так — детской рукой. Я вдруг ясно представил себе все это. Все, что тут творилось несколько дней назад... Пока я спал, валялся в палате без сознания. Я сейчас не сплю. Но это все равно происходит. И те-перь уже со мной. Мы спустились вниз всего на один пролет — и оказа-лись на первом этаже. Здесь было светлей: в конце длин-ного коридора я увидел стеклянную дверь. Стеклянную. Я не мог понять, почему она до сих пор не выбита или не заварена. Кругом валялись обломки мебели, скомканная одежда, осколки посуды. Соня остановилась и что-то под-няла с пола. Медвежонок. Почему-то зеленый, с одним глазом — он у него блестел, тоже стеклянный. Соня при-жала медвежонка к себе. — Пошли, — я потянул ее за руку. И в этот момент глаза у нее полезли на лоб. В букваль-ном смысле, а рот стал медленно открываться. Она задра-ла вверх голову и застыла, уставившись в потолок. — Ты чего?