Невидимые волны

перекрестил его, Сухорукова, широким крестом совершенно так, каккрестила его когда-то мать, укладывая в постель и читая ему молитвы.Потом видение исчезло. "Как это странно, - думал в забытье ВасилийАлексеевич, - я никогда раньше не видел этого старика". Но вот еще новыйсон охватил больного. Он видит икону Митрофания - ту самую, котораявисит на постоялом дворе, и перед ней его Захар молится. Но икона этаточно выросла, сделалась больше, и ее освещает целый ряд висящихперед ней лампад. "Барин, дорогой мой, - говорит Захар, - приложись кугоднику! Он тебя исцелит". Затем и эта картина сна исчезла... И ВасилийАлексеевич проснулся. Он проснулся, и что его удивило - в утреннем брезжущем свете,проникшем в комнату постоялого двора, он увидал Захара, стоящего передиконой Митрофания. Сон точно продолжался наяву... Старый слугамолился перед образом; уста его что-то шептали, и он клал земныепоклоны. Потом Василий Алексеевич опять заснул и заснул уже крепко испокойно, без каких бы то ни было видений. Когда он очнулся от утреннего сна, в комнате было светло. Лучи солнцаиграли на полу, с улицы доносился шум проезжавших телег. В комнату вошел Захар. Увидев его, Василий Алексеевич почувствовалугрызение совести, что он вчера так дурно обошелся со слугой. И он началстараться загладить перед Захаром вчерашнее свое поведение. Эточувствовалось во всем, что исходило от Сухорукова, - и во взглядахВасилия Алексеевича, которые он бросал на своего слугу, и в тоне егоприказаний, наконец, в самом его обхождении с Захаром. ВасилийАлексеевич чуть-чуть не был даже готов просить прощения у старого слуги.Сегодня он понял более, чем когда-нибудь, какая была сильная связь унего с Захаром. "Да, я именно раб Захара! - думалось ему, - и Захар -единственный человек, которого я действительно люблю". Захар, со своей стороны, совсем не подавал вида, что чем-нибудьнедоволен. Отношение его к больному осталось то же, что и всегда. Этобыло отношение няньки к ребенку, без которого она не может жит...