Воительница

Она села на креслице против моей постели и ручки свои с белым платочком на коленочки положила. – Чем так хвораешь? – спрашивает. – Простудился, – говорю. – А то нынче очень много народу всё на животы жалуются. – Нет, я, – говорю, – я на живот не жалуюсь. – Ну, а на живот не жалуешься, так это пройдет. Квартира у тебя нынче очень хороша. – Ничего, – говорю, – Домна Платоновна. – Отличная квартира. Я эту хозяйку, Любовь Петровну, давно знаю. Прекрасная женщина. Она прежде была испорчена и на голоса крикивала, да, верно, ей это прошло. – Не знаю, – говорю, – что-то будто не слышно, не кричит. – А у меня-то, друг мой, какое горе! – проговорила Домна Платоновна своим жалостным голосом. – Что такое, Домна Платоновна? – Ах, такое, дружочек, горе, такое горе, что... ужасное, мож-но сказать, и горе и несчастье, все вместе. Видишь, вон в чем я нынче товар-то ношу. Посмотрел я, перегнувшись с кровати, и вижу на столике кружева Домны Платоновны, увязанные в черном шелковом платочке с белыми каемочками. – В трауре, – говорю. – Ах, милый, в трауре, да в каком еще трауре-то! – Ну, а саквояж ваш где же? – Да вот о нем-то, о саквояже-то, я и горюю. Пропал ведь он, мой саквояж. – Как, – говорю, – пропал? – А так, друг мой, пропал, что и по се два дни, как вспомню, так, господи, думаю, неужели ж таки такая я грешница, что ты этак меня испытуешь? Видишь, как удивительно это все случи-лось: видела я сон; вижу, будто приходит ко мне какой-то свя-щенник и приносит каравай, вот как, знаешь, в наших местах из каши из пшенной пекут. «На́, говорит, тебе, раба, каравай». – «Батюшка, – говорю, – на что же мне и к чему каравай?» Так вот видишь, к чему он, этот каравай-то, вышел – к пропаже. 57