Чтение

131 5. ЧЕЛОВЕК ЕСТЬ МЕРАВСЕХ ВЕЩЕЙ Подруга думы праздной, Чернильница моя … А. Пушкин Книга – это есть мир, види-мый через человека. И. Бабель То самое единство бытия и смысла в художествен-ном мире, которое не позволяет оторвать смысл от конкретных его образов, определяет следующую осо-бенность произведения художественной литературы, которую невозможно обойти при чтении, – очелове-ченность всех его предметов. Не имеет значения, пей-заж перед нами или натюрморт, нечто такое, что не обнаруживает непосредственного присутствия челове-ка, – в любом случае, хотя бы как-то опосредованно, искусство говорит человеку именно о нём самом. Это положение классической (гегелевской) эстетики чита-тель может не знать, но от художественного произве-дения он безотчётно ждёт прежде всего того, что имеет отношение к его собственной жизни. Очень точно вы-разил эту мысль Ф. Ницше: «В сущности, человек смотрится в вещи, он считает прекрасным всё, что от-ражает ему его образ» (Ницше Ф. Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1990. С. 603). Аристотель, по-видимому, справедливо порицал антропоцентризм Протагора в своей метафи-зике. Однако в эстетике тезис софиста, ставший назва-нием этой главы, всецело работает. В стихотворении Пушкина «Анчар» пустыня «скупа» на какие-либо проявления жизни; как раз поэтому она «пустыня», но также ещё и «чахлая». (Ср.: «Там царь Кащей над златом чахнет…»). Очеловеченность анчара,