Яма

29 но администрация дома зорко оберегает в ней свои интересы. Близкое безумие уже сквозит в ее миловидном лице, в ее полу-закрытых глазах, всегда улыбающихся какой-то хмельной, бла-женной, кроткой, застенчивой и непристойной улыбкой, в ее томных, размягченных, мокрых губах, которые она постоянно облизывает, в ее коротком тихом смехе – смехе идиотки. И вместе с тем она – эта истинная жертва общественного темпе-рамента – в обиходной жизни очень добродушна, уступчива, совершенная бессребреница и очень стыдится своей чрезмер-ной страстности. К подругам она нежна, очень любит цело-ваться и обниматься с ними и спать в одной постели, но ею все как будто бы немного брезгуют. – Манечка, душечка, миленькая, – говорит умильно Паша, дотрогиваясь до Маниной руки, – погадай мне, золотая моя де-точка. – Ну-у, – надувает Маня губы, точно ребенок. – Поиг-ра-аем еще. – Манечка, хорошенькая, пригоженькая, золотцо мое, род-ная, дорогая... Маня уступает и раскладывает колоду у себя на коленях. Червонный дом выходит, небольшой денежный интерес и сви-дание в пиковом доме при большой компании с трефовым ко-ролем. Паша всплескивает радостно руками: – Ах, это мой Леванчик! Ну да, он обещал сегодня прийти. Конечно, Леванчик. – Это твой грузин? – Да, да, мой грузинчик. Ох, какой он приятный. Так бы никогда его от себя не отпустила. Знаешь, он мне в последний раз что сказал? «Если ты будешь еще жить в публичном доме, то я сделаю и тэбэ смэрть и сэбэ сделаю смэрть». И так глазами на меня сверкнул. Женя, которая остановилась вблизи, прислушивается к ее словам и спрашивает высокомерно: – Это кто это так сказал? – А мой грузинчик Леван. И тебе смерть, и мне смерть.