Яр

Кузька не успел повернуться, как костяные копыта ударили ему в череп изастыли. Пахло паленым порохом; на синих рогах случайно повисшая фуражкатрепыхалась от легкого, вздыхающего ветра. Долго Афонька не показывался на мельницу. Сельчане, приезжавшие с помолом, думали - он к сестре уехал. Он глубоко забрался в глушь, свил, как барсук, себе логово и полночьюходил туда, где лежали два смердящие трупа. Потом он очнулся. "Господи, не помешался ли я?" Перекрестился и выполз наружу. В голове его мелькали, как болотные огоньки, мысли; он хватался то заодну, то за другую, то связывал их вместе и, натянув казакин, побежал вЧухлинку за попом. Осунулся Афонька и лосиные рога прибил вместе с висевшей на нихфуражкою около жернова. Крепко задумался он - не покинуть ли ему яр, но в крови его светилась сзеленоватым блеском, через черные, как омут, глаза, лесная глушь идремь. Он еще крепче связался Кузькиной смертью с лесом и боялся, чтолес изменит ему, прогонит его. В нем, ласковая до боли, проснулась любовь к людям, он уж не ждал, атосковал по ком-то и часто, заслоняя от света глаза, выбегал на дорогу,падал наземь, припадал ухом, но слышал только, как вздрагивала навздыхающем болоте чапыга. Как-то в бессонную ночь к нему пришла дума построить здесь, в яровойлощине церковь. Он обвязался, как прутом, круг этой мысли и стал копить деньги. Каждую тысячу он зашивал с крестом Ивана Богослова в поддевку испал в ней, почти не раздеваясь. Деньги с умолота он совсем отказался тянуть на прожитье. Колол дрова, пилил лес и отдавал скупщикам. Зимой частенько, когда все выходило до последней картошки, он убегал28