Как гибнут империи

t Вдова Боэщ'я, казалось, даже пе заметила любезнаго прнгла-ш е т я архидьакона. Неподвижно сгоя передъ своимъ спутникомъ, она внимательными глазами впивалась въ строгое и красивое лицо римлянина. Почти сорокалетняя матрова все еще была прекрасна, не­смотря на серебряныя нити, сверкающ1я въ темнокаштановыхъ локонахъ красавицы, облегающихъ ея высокШ, снежно-белый лобъ. Болыше, черные глаза Рустищаны сохранили блеске и живость молодости, хотя чуть-чуть покраспевш1я веки вы­давали безконечныя горькая слезы, пролития гордой рим­лянкой. Црекрасенъ былъ и маленький, энергично очерченный ротикъ, и только глубошя складки въ углахъ пурпурныхъ губъ немного старили нежное женское лицо, строгая красота и пра­вильность котораго вполне отвечали гордой грацш высокой, стройной фигуры, обрисовавшейся подъ грубымъ, темнымъ пла-щемъ. Опершись рукой на столикъ, Рустнщана выговорила, какъ бы просыпаясь отъ глубокаго сна: — Скажи мне, Цетегусъ... скажи правду... Объясни M H t , по­чему я повинуюсь тебе... Теперь, какъ и прежде... Ведь я не­люблю тебя больше. О, нетъ... Моя любовь къ тебе давно уже стала ненавистью. Не возражай... Я говорю правду, и ты это знаешь. Да, я ненавижу тебя, Цетегусъ, за все то, что ты заста-вилъ меня сделать когда-то... Откуда у тебя власть надо мной? Какъ могъ ты заставить меня протянуть руку,—вотъ эту самую руку,—презренному предателю, погубившему отца и мужа? Цетегусъ равнодушно цожадъ плечами, отвечая: — Сила привычки, Рустищана... — Привычки?—повторила матрона,—Да, пожалуй, ты правъ, Цетегусъ. Привычка оделила меня твоей рабыней. Давнишняя, долголетняя привычка... Ребенкомъ повиновалась я красавцу отроку, уверявшему дочь своего соседа въ любви. Это было естественно тогда... Могла ли десятилетняя девочка понять тебя, демонъ съ огненными глазами и ледянымъ сердцемъ... Могла ли я, пятнадцатилетняя девочка, знать, что юноша, обнимающей ее такъ страстно, недоступенъ страсти, что сердце, бившееся на моей груди, не можетъ любить никого и ничего... Ни даже са­...