Приключения моей жизни

у меня перед фазами образ старца в коричневом сюртуке, по­трясающего красным зонтиком и восклицающего при появле­нии кортежа: — Вот Рошфор! На этот раз нужно живьем содрать с него кожу! Это по его мысли означало, что в другие разы совершали большую ошибку, оставляя мне кожу на костях. Заметьте, что этот человек с кровавым зонтиком шестью месяцами ранее находился, быть может, на пути следования ка­реты, с торжеством перевозившей меня из Сент-Пелажи в го­родскую ратушу, и приветствовал меня вместе с сопровождав­шей меня толпой. Я вкусил от всех радостей, я жевал и пережевывал все го­речи. , В тесной камере версальской тюрьмы я репетировал сцену моей казни, которая, как мне говорили, должна была скоро совершиться и которую я не хотел всгретить пеподготов-= ленным. Потом, когда смерть от пуль была мне заменена Дру­гой, более медленной, но, по расчетам реакции, не менее вер­ной смертью, когда меня отправили на край света, в среду Заядлых людоедов, и друзья и недруги считали меня безвоз­вратно сожженным солнцем, да и сам я считал, что буду им сожжен, — я ринулся в Тихий океан и снова появился в Европе. И хотя я уже достаточно был обожжен, я не испу­гался холодной воды, ибо я сознательно кинулся в нее. Правда, сделал я это, чтобы совершить побег. Если бы обо мне одном шла речь в длинном повествова­нии, предлагаемом читателям, — если у него будут ,читатели, — я, пожалуй, не стал бы его писать. Но моя жизнь была, быть может, еще более разнообразной, чем насыщенной событиями. В качестве ли сына драматурга, в качестве ли автора несколь­ких водевилей, которыми меня сильно попрекали, в качестве ли журналиста, депутата или изгнанника я вращался во всевоз­можных слоях общества. Совсем ребенком отец часто водил меня на репетиции своих пьес. Не знаю, будет ли ей приятно это разоблачение, но мне было пять лет, когда мадемуазель Фаргейль, игравшая тогда «Демона ночи», давала мне конфеты в фойе театра «Водевиль». И я находил ее столь привлекательной и красорсвой, что никогда не зато...