Жизнь Арсеньева. Юность

30 свою худощавость и свое живое, осмысленное выраже-нье: внезапно увидал, одним словом, что я уже не ребе-нок, смутно почувствовал, что в жизни моей наступил какой-то перелом и, может быть, к худшему... И так оно и было на самом деле. Преимуществен-ное запоминание только одних счастливых часов при-близительно с тех пор кончилось, – что уже само по себе означало не малое, – и совпало это с некоторыми опять совсем новыми и действительно нелегкими по-знаниями, мыслями и чувствами, приобретенными мною на земле. Я вскоре после того узнал одного заме-чательного в своем роде человека, вошедшего в мою жизнь, и начал с ним свое ученье. Я перенес первую тяжелую болезнь. Пережил новую смерть – смерть На-ди, потом смерть бабушки... XII Человек в сюртучке, неожиданно появившийся од-нажды на нашем дворе в ледяной и ненастный весен-ний день, появился у нас снова, – когда именно, не помню, но появился. И оказался этот человек действи-тельно несчастным человеком, только совсем особого рода, то есть не просто несчастным, а создавшим свое несчастье своей собственной волей и переносившим его даже как бы с наслаждением, – оказался, словом, принадлежащим к тому ужасному разряду русских лю-дей, который я, разумеется, понял как следует только впоследствии, в годы зрелости. Звали его Баскаковым, он происходил из богатой и родовитой семьи, был умен, талантлив и, следовательно, мог жить не хуже, если не лучше, многих. Однако недаром был он худ, сутул, горбонос, темнолик «точно черт», как говорили про него: характер у него был сумасшедший, он, еще будучи лицеистом, с проклятиями бежал из дому после