В. А. Жуковский

ботиться о томъ, чтобы она могла наконецъ другому повтъритъ свое счастье — и въ этой заботе было для меня что-то прелест­ное, не смотря на то, что въ иныя минуты и возвращалось въ душу уныше! Я не давалъ ему воли, ждалъ шептуна, и шеп- тунъ мой возвращался съ обыкновеннымъ своимъ лозунгомъ: все въ окизни къ великому средство! Чтожъ дЬлать! И это не уда­лось! ЯуЬхалъ не объяснившись". Пусть его счптаютъ неспра- ведливымъ, неблагодарнымъ къ Воейкову — этого мн-Ьшя не переменить; но съ Машей надо было раастаться. „Бевъ меня она будетъ спокойнее. Никто не будетъ въ ея глазахъ мне делать оокорбительныхъ несправедливостей; а теперь и я, и она не избавлены отъ опасности нарушить обещанное: насъ бы до­вели неприметно до этого ужаснаго нарушешя, но обвинены были бы одни мы; тогда бы и последнее уважеше къ себе Маши должно бы погибнуть".Письмо это резюмируетъ целый рядъ дерптскихъ испы- татй . Не вадолго до отъезда ЖуковскШ писалъ Маше изъ ком­наты въ комнату (вероятно, въ марте). „Расположеше, въ ка- комъ я тебе пишу, уверяетъ меня, что я не нарушаю своего слова темъ, что къ тебе пишу. Надобно сказать все своему другу.... Маша моя (теперь моя более, нежели когда нибудь), поняла ли ты то, что заставило меня ртиителъно отъ тебя отка- затъся11? Отказаться отъ своего счаспя для ея спокойствия, жить съ ея семьей не для частнаго, а для общаго блага, быть ея от- цемъ. Самосознаше жертвы поднимало его, жизнь, освещенная этимъ чувствомъ, казалась ему прелестной. И вдругъ слова Протасовой: разстаться — ради репутацш ея и дочери! Но это придирка! Зачемъ было вырывать его изъ деревни? „Тамъ можно было того-же бояться, чего и адесь; но въ Муратове она реши­лась возвратить меня, не смотря на то, что въ своихъ письмахъ я говорилъ совсемъ противное тому, что теперь говорю ...