Рассказы

хотятъ достичь, но охватывающая ихъ со всъхъ сторонъ темнота не позволяете имъ ничего видъть, и ползутъ ощупью они въ ней, что-то дЬлаюте, чего-то ищуте. Отъ ужаса этой темноты они страшатся и сердятся, сталкиваются другъ съ другомъ, не узнаюте одинъ другого, и всъхъ ихъ охватываете слъпой, безумный ужасъ потемокъ, изъ которыхъ они не мо-гутъ выбиться. Они начннаюте злиться, давить другъ друга, они готовы загрызть одинъ другого, и, въ темногЬ, боязливо и осторожно ползаютъ они, стремясь выбраться на свътъ—и не могутъ. И оттого заглушённые голоса ихъ звучатъ такъ угрюмо и злобно и сами они такъ жестоки и злы... Сухой осешй вътеръ шуршалъ сухой соломой, гналъ cyxie листья по холодной зежлъ, а они торопливо бъжали отъ него, и шорохъ ихъ путался съ шопотомъ соломы. А сумерки тъмъ временемъ совершенно окутывали землю, въ нзбъ становилось совсъмъ темно, н квадраты оконъ едва намъчалнсь въ черной стънъ. И въ нихъ, какъ безпокойные призраки, шевелились тошдя березки, слабо бъмгЬя колеблю­щимися стволами. Потомъ шла ночь. Она была черная, безпросвътная, осен­няя, долгая для того, кому не спится. Гасли огни, и все по­гружалось въ мракъ, тяжело налегавши! на землю. Онъ былъ такимъ пдотнымъ, что облиналъ лицо, какъ тумань, касался, въялъ черными крыльями. Звукъ въ немъ казался заглушен-ньгмъ и былъ загадоченъ и непонятенъ. Шуршанье соломы, шорохъ гоннмыхъ вътромъ листьевъ, вой въ трубъ—все нз-МБНЯЛОСЬ въ этомъ мракъ и звучало жутко. Во всемъ чуди­лась таинственная жизнь, и всъ звуки были связаны между собою странной одухотворенностью. Отсутстше признаковъ обыкновенной жизни, человъческаго голоса, шума шаговъ, стука колеса, неуловихаго 1фисттств1я жизни живыхъ существъ, которое всегда чувствуется днехъ, создавало новую, дикую