Терновый венец

съ страшнымъ недоум'Ьвйемъ. Пробовали выглянуть кате-то темные вопросы, но мысли въ безпорядкъ бежали и пе искали ответа... Просились наружу слезы... Они ужъ были въ полукругв, у поднож1я огромной и мрач­ной статуи, обращенной къ пустой и темной Страстной пло­щади. Но тутъ, какъ изъ-подъ земли, выросли люди въ куцыхъ курткахъ, съ поднятыми воротниками и съ суковатыми дубин­ками, и кинулись на бегущихъ. Завязалась свалка. Антипъ отчаянно защищался и раскидывалъ въ стороны нанадавшихъ, но его сбили, и на томъ месте, где онъ лежалъ, словно заво­рочалась куча медведей. „Да здравствуетъ"...—крикнулъ, было, высокШ студентъ, но оглушенный дубиной охнулъ и свалился на песокъ. Нужно было на что-то решиться, что-то сделать мгновенное, важное и святое, какъ долгь, неразрывно связан­ное съ гвмъ новымъ, что рождалось въ душ*... И Дуня ре­шилась, сразу и безповоротно, и страхъ нуда-то исчезъ, и въ мысллхъ какъ бы прояснилось, губы образовали прямую, твердую линда... Девушка нагнулись, подняла распростертое знамя и побежала съ нимъ, огибая памятникъ. На нее налетела куцая куртка. Дуня древкомъ отбила ударъ и, крикнувъ: „убийцы!", стала отступать, пока не по­чувствовала за собой холодныхъ чугунныхъ ступеней и не взошла на первую изъ нихъ. А ведька вдругъ вырвался, за-голосилъ: „Дунька... отецъ, отецъ!" и юркнулъ въ сторону. Дуня точно вросла въ ступени, человекъ въ куртке въ землю— и замерли оба. Да, это былъ отецъ. Отъ него разило спирт-нымъ духомъ. Въ свете единственная) фонаря дрожала чер­ная козлиная бородка, блестели выпученные серые глаза, без­звучно двигались бледный губы; св*жШ шрамъ отметилъ щеку, немое бешенство кипело въ зрачкахъ. Да, это былъ... отецъ! Канула тяжелая, ужасная минута. Отецъ и дочь меряли 32